Специалисты с выгоранием и поддержка пациентов: две истории из психиатрического диспансера

«Ну женщины вообще довольно нервные» — история А.

В первый раз я обратилась в ПНД около десяти лет назад. Тогда у меня была тяжёлая депрессия, и меня по-настоящему напугало моё состояние. Решила, что нужна психиатрическая помощь. 

Мне было страшно: что либо меня залечат, либо нагрубят или вообще откажутся помогать. Но мне повезло, как потом выяснилось, я попала к хорошему врачу. Однако не могу сказать, что сам процесс был гладким. 

Я посещала ПНД амбулаторно в течение полугода — госпитализация мне не понадобилась, поэтому просто приходила на приём. Но во время него в кабинет постоянно кто-то заходил. Я сижу, плачу и рассказываю врачу о том, что хочу выйти в окно, а в этот момент заходит санитарка или кто-то из персонала и с порога начинает обсуждать вопросы, которые легко можно решить в другое время: то мыло где-то закончилось, у кого когда дежурство или даже обычные сплетни. Такие ситуации повторялись не раз, и это было неприятно. Но я понимаю, что это проблема организации, а не лечащего врача. Она оказала мне необходимую помощь, бережно вела лечение и в конечном итоге вывела меня из депрессии. Мы потом ещё долго сохраняли терапевтический альянс и работали над моей адаптацией. Эта терапия помогла мне выстроить жизнь: наладились отношения с друзьями и семьёй, стало лучше с работой.

Наверное, поэтому спустя несколько лет, когда мне снова понадобилась помощь, я решила повторить свой предыдущий опыт. Но к этому времени моя врач ушла в частную практику, стоимость которой была для меня слишком высокой, и я решила обратиться в диспансер на Лисунова. 

На приём я пришла с подругой. У нас были немного разные проблемы, но общие жалобы: слишком тяжело, стресс. У подруги доходило до того, что она постоянно расчёсывала кожу, буквально до раздражения. Но вместо того чтобы разобраться с нашими жалобами, нам начали задавать вопросы про другое: где мы работаем, почему там, какая у нас экспертность. Было ощущение, что нас не слушают, а оценивают. 

Подруге сказали что-то вроде: «Ну женщины вообще довольно нервные», — и отправили к психологу. А мне, что я не имею права работать в сфере, в которой у меня нет диплома, хотя это никак не влияло на мою работу. И в какой-то момент я просто спросила: «Почему мы вообще сейчас обсуждаем мою работу, если я пришла с жалобами на плохие сон, самочувствие и на то, что у меня снова появились суицидальные мысли, и мне нужна помощь?».

На что мне ответили: «Если вам прям так нужна помощь — идите к психологу».

Именно тогда реализовался тот страх, с которым я когда-то впервые пришла в ПНД, — что меня оставят один на один с моим состоянием. После того раза мы с подругой обе долго отходили. Сложилось впечатление, что ты находишься в максимально уязвимом положении, а вместо помощи тебе начинают «тыкать», обесценивать и стараются максимально задеть. А у тебя уже нет ресурса ни защищаться, ни спорить, ни искать какого-то другого врача. Ты выходишь из кабинета и остаёшься один на один с проблемой. 

Идти к психологу в том самом ПНД мы с подругой отказались, потому что уже не чувствовали, что там безопасно. Казалось, что от такого взаимодействия может стать только хуже. К счастью, со временем мне стало лучше — ментальное состояние улеглось само по себе. Но этот второй поход в государственное учреждение был для меня тяжёлым.

После этого я стала гораздо чаще обращаться в частные клиники. Не потому, что вся государственная психиатрия плохая, скорее, потому что доверие к ней у меня пошатнулось. Осталось ощущение, что многие специалисты там выгоревшие: возможно, это связано с условиями работы, нагрузкой, большим количеством пациентов и их тяжёлым состоянием.

Это действительно непростая работа, и, наверное, в какой-то момент у многих врачей случается профессиональная деформация. Однако как пациент ты не анализируешь это в момент приёма — ты просто чувствуешь, хватает ли человеку за столом эмпатии, сопереживания и желания тебе помочь. У меня такого ощущения после второго похода, увы, не осталось. 

Люди думают, либо это притворство, либо грустинка — история М.

Я больше трёх лет не признавала, что у меня депрессия. Стигматизация в обществе сильно влияла на моё самоощущение — ну какая у меня может быть депрессия. То, что я уже два года не выходила на улицу, не было для меня достаточным доказательством болезни. 

Всё изменилось, когда начались проблемы с сердцем и дыханием. Я обратилась к кардиологу и неврологу. Последний поставил мне астено-депрессивный синдром, и после этого я не обращалась за помощью ещё около года. Но когда мне стало слишком плохо, я всё же начала искать решение: побывала у нескольких психологов и психотерапевтов. Каждый из них предлагал разные методики, но ничего из этого мне не помогло. Тогда я решила пойти к психиатру.

Она сказала мне, что не сможет помочь только медикаментозным лечением и терапией, и предложила обратиться за помощью в психиатрическую клинику. Моя мама была категорически против этого, психолог, которого она нашла, также отговаривал меня от этого решения. Но у меня больше не было выхода, только выбор — или бояться тех мыслей каждый день, или всё-таки обратиться за помощью.

У меня было много страхов. Я прошерстила весь YouTube с интервью людей, которые лечились в диспансерах, прочитала разные исследования, в том числе о стигматизации депрессии, об открытых и закрытых диспансерах. И с каждым материалом страх рос, потому что у большинства людей был негативный опыт. Но в итоге я всё-таки решила пойти за помощью. Родственники были против, никто не хотел, чтобы я это делала. Но мне казалось, что я должна спасти себя.

Мне было страшно, что общество запомнит, что со мной произошло, что на меня будут показывать пальцем и обсуждать. Что меня никто не будет воспринимать всерьёз и, если что-то произойдёт, то аппелировать будут тем, что я лежала в диспансере. Большинство людей не понимает, что такое депрессия, потому что это ментальная проблема, а не физическая. Она не видна глазу. Люди думают: либо это притворство, либо грустинка. Либо человек слабый или попросту с жиру бесится. А то, что человек борется внутри себя, — этого никто не видит.

Ещё я боялась, что со мной в диспансере будут плохо или грубо обращаться. Или что меня признают невменяемой и поставят на учёт. Вменяемость у меня была, просто были проблемы с самоощущением. Об этом не знал никто, кроме моей семьи, — я растеряла всех друзей, пока болела. 

Я не запомнила первые дни в клинике, потому что они были самыми тяжёлыми. Мне выписали медикаменты и капельницы, которые меня буквально оглушили: я была как в тумане первые две недели. Постепенно дни стали проходить спокойнее, без тревожных и навязчивых мыслей. Я хотя бы могла думать — раньше у меня в мыслях было только плохое. Думаю, каждый, кто болеет этим, понимает, о чём я говорю.

Я легла в открытую зону: у нас была зарядка каждое утро, прогулки, посещения родственников два часа в день, а на выходные можно было уезжать домой. Я этого не делала, потому что казалось, что дом — один из триггеров. Родители старались приезжать каждый день, но я просила, чтобы они не делали это так часто. Ведь они проявляют чувство жалости. От него ничего хорошего не выходит. Можно сказать, что это был своеобразный санаторий открытого типа, но я даже не хочу представлять, что происходит в закрытой части. 

Режим был обычный. Каждый день мы просыпались утром и шли на завтрак. Потом зарядка, процедуры: дарсонваль, массаж, кислородная пенка и ещё всякое разное. После них отправляли на капельницы и приём лекарств. Затем полдник и обед, потом свободное время, два часа в день на прогулки. Ужин и отбой в 10 вечера. Работники следили, чтобы все спали, так как режим влияет на восстановление организма. То же самое с приёмом еды — насильно никто не кормит, но убедительно просят поесть. И даже если вы не хотите, всё равно рано или поздно включаетесь и едите вместе со всеми. 

Палаты в открытой зоне бывают разные: одно-, двух- и четырёхместные. Я попросила одноместную палату, потому что интровертный человек. В палате есть тумбочка, шкаф, раковина и решётки на окнах. Двери нельзя запирать в целях обеспечения безопасности, а на входе проверяют вещи, чтобы никто не проносил что-то острое. В самом диспансере есть общий зал с аквариумом и диваном. Ещё есть библиотека. В столовой можно хранить свою еду в холодильнике. 

Можно просто гулять по коридорам или попросить родных передать настолки или книги. Можно пить чай или познакомиться с людьми — в принципе, если захотеть, можно точно найти, чем заняться. 

Для меня самым приятным там были люди, такие же пациенты, как и я, которые пришли туда раньше. Была одна женщина, которая помогала мне с моими вещами. Иногда она отдавала мне вкусняшки, перекусы, заплетала мне волосы или помогала принять душ. Особенно в первые две недели, когда я была не в себе, она заботилась обо мне вместе с медсёстрами.

Условия были хорошие, не могу сказать, что что-то было ужасным, как это принято считать. Самое трудное — справляться с заболеванием и ждать, когда подействует лечение. Подействовало не сразу — я лечилась полтора года. Помощь в диспансере предоставляется бесплатно, и это очень мне помогло. Из-за долгой депрессии я осталась совсем без денег. Все, кто занимался моим лечением, относились ко мне с пониманием и состраданием. Главное, что меня никто не жалел, а просто поддерживали и помогали в моей борьбе. У нас был психотерапевт, который с нами занимался по разным методикам. Каждая тема, каждая тревога, каждая мысль обсуждалась, анализировалась и фильтровалась с терапевтом.

Когда пришло время выписки, мне поставили сессию с психологом. Только после этого разрешили выписаться. К сожалению, я столкнулась с синдромом отмены по собственной глупости — остановила препараты без согласования с врачом, и меня сильно накрыло. Это были самые адские мои дни: я ни минуты не могла продержаться без слёз, а симптомы, которые были до лечения, умножились на сто. Было ощущение, что весь мир разваливается, а в воздухе витает пепел — каждый вдох был невыносим. Я должна была держаться, потому что я старший ребёнок в семье, но у меня просто не осталось сил бороться. Пришлось снова поговорить с врачом, который прописал мне новые таблетки. Это лечение продлилось ещё год, но постепенно я начала выкарабкиваться. После этого уменьшала дозы приёма лекарств только по согласованию с врачом и постепенно остановилась. 

Только спустя полгода после прекращения приёма я впервые ощутила чувство счастья. Мы с подругой гуляли ранним утром и решили посмотреть на восход солнца. Сидели возле речки, смотрели на небо, и я расплакалась. Я забыла, каково это. Казалось, в первый раз в жизни испытываю это чувство. И только тогда рассказала подруге, что происходило со мной всё это время и что вытерпела. Что вся моя борьба стоила того, чтобы ощутить это чувство. Тогда я поняла, что не надо сдаваться, даже если невыносимо, если адски больно — нужно бороться.

Что бы я посоветовала людям? Обращаться за помощью. Каким бы осознанным и реалистичным человеком ты не был, это всё не работает, если в твоём мозгу не вырабатываются определённые гормоны. Ты физически не способен ощущать чувство счастья или вдохновение, видеть какой-то смысл. Самое ужасное в депрессии то, что она хуже рака. С онкологией ты стремишься жить, а во время депрессии у тебя в голове уничтожается всё позитивное: все твои счастливые моменты, воспоминания из детства подросткового возраста. Всё это просто сжигается твоей памятью, а в голове остаются только триггеры, травмы и всё самое плохое.

И когда вот до этого доходит, надо обязательно обращаться за помощью. Пойти наперекор общественному мнению, осуждению и обратиться за помощью. Потому что, если вы сами себе не поможете, вам никто абсолютно не поможет. Можно несколько раз лежать в этом диспансере, но если вы не хотите выбраться из этого, никакие таблетки и никакие терапевты вам не помогут. В первую очередь надо захотеть самому не сделать из депрессии зону комфорта, а именно бороться с ней.

И надо менять свои приоритеты. Понять, что для вас важнее: ваша жизнь, ваше самочувствие или что там кто-то подумает о вас. Я считаю, что нужно обязательно обращаться за помощью и тогда уже рассуждать, всё ли бессмысленно. Не надо этого бояться. С этим справиться очень тяжело. Я думаю, без поддержки это нереально сделать. И раз есть такие учреждения, то нет ничего зазорного обращаться за этим.

Ментальные проблемы такие же проблемы, как физические. И почему-то в обществе принято, если у вас болит сердце, рука, нога, идти к врачу, а если проблемы ментальные, то это сразу зазорно. Нужно убирать стигматизацию, нужно говорить открыто об этом и признавать, в первую очередь для себя, что у вас есть проблемы.

Я уверена, что в этом учреждении нет таких людей, которые не хотели бы помочь с этим. И самое главное, нужно выходить из позиции жертвы. Потому что в этой позиции очень легко зависнуть, как в болоте. Это очень неприятно слушать. И вообще всё вот это сейчас обществом обесценивается. В любом случае жизнь стоит того, чтобы бороться за неё. Жизнь стоит того, чтобы попробовать решить это и вылечиться. Вот это мои мысли насчёт этого. Я надеюсь, что большинство людей всё-таки будет заботиться о своём ментальном здоровье. И все они поймут, что проблема не в них. Что такое бывает, что это нормально. Что они не одни. Я думаю, многие люди ощущают себя так.

Депрессия влияет на людей абсолютно по-разному. И проявляется абсолютно по-разному. Нельзя себя осуждать за это. Мы не хотели заболеть. И я думаю, надо просто чуть-чуть себе помочь. А всё остальное уже, наверное, само уляжется.